Вертумн. И.Бродский

Я встретил тебя впервые в чужих для тебя
                                    широтах.
Нога твоя там не ступала; но слава твоя
                                    достигла
мест, где плоды обычно делаются из глины.
По колено в снегу, ты возвышался, белый,
больше того - нагой, в компании одноногих,
тоже голых деревьев, в качестве специалиста
по низким температурам. "Римское божество" -
гласила выцветшая табличка,
и для меня ты был богом, поскольку ты знал
                                   о прошлом
больше, нежели я (будущее меня
в те годы мало интересовало).
С другой стороны, кудрявый и толстощекий,
ты казался ровесником. И хотя ты не понимал
ни слова на местном наречьи, мы как-то
                                разговорились.
Болтал поначалу я; что-то насчет Помоны,
петляющих наших рек, капризной погоды,
                                       денег,
отсутствия овощей, чехарды с временами
года - насчет вещей, я думал, тебе
                                    доступных
если не по существу, то по общему тону
жалобы. Мало-помалу (жалоба - универсальный
праязык; вначале, наверно, было
"ой" или "ай") ты принялся отзываться:
щуриться, морщить лоб; нижняя часть лица
как бы оттаяла, и губы зашевелились.
"Вертумн", - наконец ты выдавил. "Меня
                        зовут Вертумном".II



    Это был зимний, серый, вернее - бесцветный день. Конечности, плечи, торс, по мере того как мы переходили от темы к теме, медленно розовели и покрывались тканью: шляпа, рубашка, брюки, пиджак, пальто темно-зеленого цвета, туфли от Балансиаги. Снаружи тоже теплело, и ты порой, замерев, вслушивался с напряжением в шелест парка, переворачивая изредка клейкий лист в поисках точного слова, точного выраженья. Во всяком случае, если не ошибаюсь, к моменту, когда я, изрядно воодушевившись, витийствовал об истории, войнах, неурожае, скверном правительстве, уже отцвела сирень, и ты сидел на скамейке, издали напоминая обычного гражданина, измученного государством; температура твоя была тридцать шесть и шесть. "Пойдем", - произнес ты, тронув меня за локоть. "Пойдем; покажу тебе местность, где я родился и вырос".

    III

      Дорога туда, естественно, лежала сквозь облака, напоминавшие цветом то гипс, то мрамор настолько, что мне показалось, что ты имел в виду именно это: размытые очертанья, хаос, развалины мира. Но это бы означало будущее - в то время, как ты уже существовал. Чуть позже, в пустой кофейне в добела раскаленном солнцем дремлющем городке, где кто-то, выдумав арку, был не в силах остановиться, я понял, что заблуждаюсь, услышав твою беседу с местной старухой. Язык оказался смесью вечнозеленого шелеста с лепетом вечносиних волн - и настолько стремительным, что в течение разговора ты несколько раз превратился у меня на глазах в нее. "Кто она?" - я спросил после, когда мы вышли. "Она?" - ты пожал плечами. "Никто. Для тебя - богиня".

      IV

        Сделалось чуть прохладней. Навстречу нам стали часто попадаться прохожие. Некоторые кивали, другие смотрели в сторону, и виден был только профиль. Все они были, однако, темноволосы. У каждого за спиной - безупречная перспектива, не исключая детей. Что касается стариков, у них она как бы скручивалась - как раковина у улитки. Действительно, прошлого всюду было гораздо больше, чем настоящего. Больше тысячелетий, чем гладких автомобилей. Люди и изваянья, по мере их приближенья и удаленья, не увеличивались и не уменьшались, давая понять, что они - постоянные величины. Странно тебя было видеть в естественной обстановке. Но менее странным был факт, что меня почти все понимали. Дело, наверно, было в идеальной акустике, связанной с архитектурой, либо - в твоем вмешательстве; в склонности вообще абсолютного слуха к нечленораздельным звукам.

        V

          "Не удивляйся: моя специальность - метаморфозы. На кого я взгляну - становятся тотчас мною. Тебе это на руку. Все-таки за границей".

          VI

            Четверть века спустя, я слышу, Вертумн, твой голос, произносящий эти слова, и чувствую на себе пристальный взгляд твоих серых, странных для южанина глаз. На заднем плане - пальмы, точно всклокоченные трамонтаной китайские иероглифы, и кипарисы, как египетские обелиски. Полдень; дряхлая балюстрада; и заляпанный солнцем Ломбардии смертный облик божества! временный для божества, но для меня - единственный. С залысинами, с усами скорее а ла Мопассан, чем Ницше, с сильно раздавшимся - для вящего камуфляжа - торсом. С другой стороны, не мне хвастать диаметром, прикидываться Сатурном, кокетничать с телескопом. Ничто не проходит даром, время - особенно. Наши кольца - скорее кольца деревьев с их перспективой пня, нежели сельского хоровода или объятья. Коснуться тебя - коснуться астрономической суммы клеток, цена которой всегда - судьба, но которой лишь нежность: пропорциональна.

            VII

              И я водворился в мире, в котором твой жест и слово были непререкаемы. Мимикрия, подражанье расценивались как лояльность. Я овладел искусством сливаться с ландшафтом, как с мебелью или шторой (что сказалось с годами на качестве гардероба). С уст моих в разговоре стало порой срываться личное местоимение множественного числа, и в пальцах проснулась живость боярышника в ограде. Также я бросил оглядываться. Заслышав сзади топот, теперь я не вздрагиваю. Лопатками, как сквозняк, я чувствую, что и за моей спиною теперь тоже тянется улица, заросшая колоннадой, что в дальнем ее конце тоже синеют волны Адриатики. Сумма их, безусловно, твой подарок, Вертумн. Если угодно - сдача, мелочь, которой щедрая бесконечность порой осыпает временное. Отчасти - из суеверья, отчасти, наверно, поскольку оно одно - временное - и способно на ощущенье счастья.

              VIII

                "В этом смысле таким, как я" - ты ухмылялся - "от вашего брата польза".

                IX

                  С годами мне стало казаться, что радость жизни сделалась для тебя как бы второй натурой. Я даже начал прикидывать, так ли уж безопасна радость для божества? не вечностью ли божество в итоге расплачивается за радость жизни? Ты только отмахивался. Но никто, никто, мой Вертумн, так не радовался прозрачной струе, кирпичу базилики, иглам пиний, цепкости почерка. Больше, чем мы! Гораздо больше. Мне даже казалось, будто ты заразился нашей всеядностью. Действительно: вид с балкона на просторную площадь, дребезг колоколов, обтекаемость рыбы, рваное колоратуро видимой только в профиль птицы, перерастающие в овацию аплодисменты лавра, шелест банкнот - оценить могут только те, кто помнит, что завтра, в лучшем случае - послезавтра все это кончится. Возможно, как раз у них бессмертные учатся радости, способности улыбаться. (Ведь бессмертным чужды подобные опасенья.) В этом смысле тебе от нашего брата польза.

                  Х

                    Никто никогда не знал, как ты проводишь ночи. Это не так уж странно, если учесть твое происхождение. Как-то за полночь, в центре мира, я встретил тебя в компании тусклых звезд, и ты подмигнул мне. Скрытность? но космос вовсе не скрытность. Наоборот: в космосе видно все невооруженным глазом, и спят там без одеяла. Накал нормальной звезды таков, что, охлаждаясь, горазд породить алфавит, растительность, форму времени; просто нас с нашим прошлым, будущим, настоящим и так далее. Мы - всего лишь градусники, братья и сестры льда, а не Бетельгейзе. Ты сделан был из тепла и оттого - повсеместен. Трудно себе представить тебя в какой-то отдельной, даже блестящей, точке. Отсюда - твоя незримость. Боги не оставляют пятен на простыне, не говоря - потомства, довольствуясь рукотворным сходством в каменной нише или в конце аллеи, будучи счастливы в меньшинстве.

                    ХI

                      Айсберг вплывает в тропики. Выдохнув дым, верблюд рекламирует где-то на севере бетонную пирамиду. Ты тоже, увы, навострился пренебрегать своими прямыми обязанностями. Четыре времени года все больше смахивают друг на друга, смешиваясь точно в выцветшем портмоне заядлого путешественника франки, лиры, марки, кроны, фунты, рубли. Газеты бормочут "эффект теплицы" и "общий рынок", но кости ломит что дома, что в койке за рубежом. Глядишь, разрушается даже бежавшая минным полем годами предшественница шалопая Кристо. В итоге - птицы не улетают вовремя в Африку, типы вроде меня реже и реже возвращаются восвояси, квартплата резко подскакивает. Мало того, что нужно жить, ежемесячно надо еще и платить за это. "Чем банальнее климат", как ты заметил, "тем будущее быстрей становится настоящим".

                      ХII

                        Жарким июльским утром температура тела падает, чтоб достичь нуля. Горизонтальная масса в морге выглядит как сырье садовой скульптуры. Начиная с разрыва сердца и кончая окаменелостью. В этот раз слова не подействуют: мой язык для тебя уже больше не иностранный, чтобы прислушиваться. И нельзя вступить в то же облако дважды. Даже если ты бог. Тем более, если нет.

                        ХIII

                          Зимой глобус мысленно сплющивается. Широты наползают, особенно в сумерках, друг на друга. Альпы им не препятствуют. Пахнет оледененьем. Пахнет, я бы добавил, неолитом и палеолитом. В просторечии - будущим. Ибо оледененье есть категория будущего, которое есть пора, когда больше уже никого не любишь, даже себя. Когда надеваешь вещи на себя без расчета все это внезапно скинуть в чьей-нибудь комнате, и когда не можешь выйти из дому в одной голубой рубашке, не говоря - нагим. Я многому научился у тебя, но не этому. В определенном смысле, в будущем нет никого; в определенном смысле, в будущем нам никто не дорог. Конечно, там всюду маячат морены и сталактиты, точно с потекшим контуром лувры и небоскребы. Конечно, там кто-то движется: мамонты или жуки-мутанты из алюминия, некоторые - на лыжах. Но ты был богом субтропиков с правом надзора над смешанным лесом и черноземной зоной - над этой родиной прошлого. В будущем его нет, и там тебе делать нечего. То-то оно наползает зимой на отроги Альп, на милые Апеннины, отхватывая то лужайку с ее цветком, то просто что-нибудь вечнозеленое: магнолию, ветку лавра; и не только зимой. Будущее всегда настает, когда кто-нибудь умирает. Особенно человек. Тем более - если бог.

                          ХIV

                            Раскрашенная в цветА зари собака лает в спину прохожего цвета ночи.

                            ХV

                              В прошлом те, кого любишь, не умирают! В прошлом они изменяют или прячутся в перспективу. В прошлом лацканы Уже; единственные полуботинки дымятся у батареи как развалины буги-вуги. В прошлом стынущая скамейка напоминает обилием перекладин обезумевший знак равенства. В прошлом ветер до сих пор будоражит смесь латыни с глаголицей в голом парке: жэ, че, ша, ща плюс икс, игрек, зет, и ты звонко смеешься: "Как говорил ваш вождь, ничего не знаю лучше абракадабры".

                              ХVI

                                Четверть века спустя, похожий на позвоночник трамвай высекает искру в вечернем небе, как гражданский салют погасшему навсегда окну. Один караваджо равняется двум бернини, оборачиваясь шерстяным кашне или арией в Опере. Эти метаморфозы, теперь оставшиеся без присмотра, продолжаются по инерции. Другие предметы, впрочем, затвердевают в том качестве, в котором ты их оставил, отчего они больше не по карману никому. Демонстрация преданности? Просто склонность к монументальности? Или это в двери нагло ломится будущее, и непроданная душа у нас на глазах приобретает статус классики, красного дерева, яичка от Фаберже? Вероятней последнее. Что - тоже метаморфоза и тоже твоя заслуга. Мне не из чего сплести венок, чтоб как-то украсить чело твое на исходе этого чрезвычайно сухого года. В дурно обставленной, но большой квартире, как собака, оставшаяся без пастуха, я опускаюсь на четвереньки и скребу когтями паркет, точно под ним зарыто - потому что оттуда идет тепло - твое теперешнее существованье. В дальнем конце коридора гремят посудой; за дверью шуршат подолы и тянет стужей. "Вертумн", я шепчу, прижимаясь к коричневой половице мокрой щекою. "Вертумн, вернись".

                                Декабрь 1990, Милан.

                                Вася Ложкин - великий художник и музыкант тоже ничего так.


                                Далеко далеко за МКАДом, где кончается цивилизация и начинается дичь кромешная, в лютой глуши среди дремучих лесов и непроходимых болот жила-была говняная деревня.
                                Конечно, она не так называлась, официальное название у неё было Синий Пуп, но там так сильно воняло говном, поэтому кроме как «говняной», ее никто не называл.
                                Воняло сильно, на десятки километров вокруг, а в самой деревне говняным запахом пропиталось все - трава, деревья, дома, заборы, земля, короче все все смердило сраным говном.
                                И жил там только полусумасшедший дед Дормидонт и три беззубые старухи. Одну звали Зося, а двух других вообще непонятно как, они из дома никогда не выходили вообще, сидели где-то за печкой и шипели что-то своими беззубыми ртами да пердели.
                                Но самое главное, что в говняной деревне жил единственный в мире говорящий Кот.
                                Вася.
                                Он умел говорить, но не умел читать, писать, книг, интернета и телевизор отродясь не видал, радио не слышал и вообще ничего не знал об окружающем мире, нигде кроме говняной деревни не бывал.
                                Поэтому он думал что везде так.
                                Да и есть ли на самом деле это оно «везде» Вася тоже сильно сомневался. Мир его ограничивался деревней и окрестными болотистыми лесами.
                                И говном.
                                Но однажды, когда он был ещё совсем молодым котиком, он спросил у деда Дормидонта:
                                - Дедушка, а что там за лесом? Есть ли в мире ещё кто-то кроме нас?
                                - Есть! Пидорасы! - ответил дед. - весь мир населён пидорасами. Поэтому тут так говном и воняет. Чтобы пидорасов отпугивать. Они шибко этот запах непереносят, тошнит их от этого, поэтому они себя одеколоном поливают, целые ведра на себя льют, но наше Говно никаким одеколоном не перешибить, потому и не суются сюда.
                                - Пидорасы? Кто это?
                                - Ооо - дед как-то не по-доброму сощурился - это злыдни, нелюди, упыри проклятые, которые ловят людей или животных, ябут в жопу, а потом едят!
                                - Ой! - испуганно спросил Вася, - а что значит «ябут»?
                                - Щас покажу!
                                Костлявой рукой дед светил кота за хвост, поднял и ткнул пальцем в его заднее отверстие
                                - Ой больно больно, пусти! - закричал Вася
                                - -Это не больно, это так... - засмеялся дед и отпустил кота, - когда пидорас поймает кого-то и ябет по-настоящему, вот это БОЛЬНО. И не пальцем. А своим писюном. Он у пидораса крепкий и толстый, как черенок от лопаты, пидорас вставляет его глубоко тебе в жопу и двигает туда-сюда! Больно так, что аж плакать начинаешь и визжать, как поросёнок, а пидорас хохочет и свой мерзкий член твердокаменный огромный все глубже и глубже в тебя всаживает, аж до желудка, прям аж глаза вот вот лопнут и кровь из ушей пойдёт, а он сопит от удовольствия и ябет тебя! А потом сжирает. А бывает наоборот. Сначала всего тебя до костей обглодает, одну только жопу оставит и ябет ее, пока не устанет и не вспотеет весь. И потом ее сожрет!
                                - Деда, ужас какой! А ты видел живых пидорасов?
                                - Доводилось… давно, еще до ядерной войны, я ещё молодой был, говном не сильно пропитался, пошёл в лес за грибами, да и заблудился. Уж стемнело, а я ходил бродил, вышел на опушку, чую чем-то сладким пахнет... Батюшки, это же ОДЕКОЛОН! А потом вижу сидят! Трое!
                                Бородатые такие в очках, смеются да чьи-то кости обгладывают. Толи лося, толи кабана, видать поймами, выябли и сожрали.
                                Я замер, спрятался за кустом, от страха пошевелиться не могу! Тут они меня и учуяли! Я хоть не сильно говном провонял, не так как сейчас, но попахивал.
                                Окружили они меня, очками сверкают, выябать хотят, да брезгуют видать, не знают как подступиться. Потом один на меня из баллончика как одеколоном брызнул, тут я сознание и потерял.
                                Очнулся от боли в ушах, а они мне в уши трубочки вставили и МОЗГ МОЙ СОСУТ. И высосали весь. Ну почти весь. Я же говном-то все равно пованивал маленько, их тошнить начало, в этот момент я и сбежал.
                                С тех пор я в лес не хожу...
                                Дормидонт зажмурил глаза и тихонько заплакал
                                - Ох дедушка, страшно-то то как!
                                Вася потрясённый рассказом деда, вдохнул полной грудью говоняный воздух и подумал, что пусть и воняет, зато пидорасы сюда не сунутся. Ох лютые пидрасы! Ох, сволочи, отродье дьявольское! хорошо что говна кругом полно!

                                Пошёл бродить по деревне и встретил беззубую старуху Зосю. Она сидела на корточках у говняной лужи, зачерпывала из нее жижу руками, запихивала себе в рот и с шамканьем глотала
                                Бабушка! Ты говно ешь, чтобы тебя пидорасы не выябли?
                                - Ты с Дормидонтом чтоль общался? Держись-ка ты от него подальше, он тебе ещё не такое расскажет, мозгов-то нет совсем.
                                - Пидорасы высосали?
                                - Какие нахер пидорасы? У него мозгов от родясь не было! И пидорасов нет никаких, это он сам придумал, мы его однажды за сараем застукали, как он черенок от лопаты себе в жопу засовывал. Дурак он, короче. Безмозглый.
                                - А зачем тогда говно везде? Откуда оно? И почему ВООБЩЕ все так?
                                - А это не простое говно, а целебное, от радиации и всякой хвори помогает.
                                - От чего?
                                - От радиации - это болезнь такая , убивает мозг человека. Была ядерная война, все друг друга ядерными бомбами и ракетами бомбили и все друг друга поубивали. А те кто жив остался, те от радиации умерли. Нету нигде больше никого, ни пидорасов, ни людей, никого.мы одни тут на всей планете. Вот Дормидонт отчего мозгами-то тронулся? Он мальчонкой в лес убег, заблудился и вышел в заражённую радиацией зону. Жив остался, потому что говно целебное спасло. Но мозг повредился. Вот он пидорасов себе и выдумал. И не только их.
                                - Значит только мы на всем белом свете?
                                - да, Вася, только наша деревня Синий Пуп. Земля тут целебная, сама говно родит, оттого и живы. На-как поешь говна!
                                Она зачерпнула из лужицы горичневую жижу и протянула коту
                                - Но оно же воняет, может я мышку съем или птичку поймаю?
                                - Ешь кому говорят!
                                Вася нехотя положил в гот говно, зажмурился и проглотил.
                                И сразу блеванул.
                                - Это ничаво! Привыкнешь. Сперва всегда так. Потом сам без этого не сможешь, зато никакая зараза не возьмет. Говно ЦЕЛЕБНОЕ
                                Зося была права
                                Со временем говорящий кот Вася пристрастился есть говно, жил в деревне, никуда их инее никуда не уходил и однажды тихо умер.
                                И так и не узнал, что вокруг существует Прекрасная Страна, наша великая Родина, где живут прекрасные люди, писатели, музыканты, художники, ученые, космонавты, спортсмены, где летают ракеты в космос и в подземных тоннелях мчат электропоездам, где веселые дети бегут на урок в школу, а добрые врачи лечат в больницах людей, где прекрасные люди пишут в интернате умные мысли, Страна, где есть театры, музеи, институты, Сбербанк и госуслуги, где царит мир и гармония и не пахнет, говном.
                                Ну почти не пахнет.
                                А вот говорящих котов не бывает.

                                Поздний ледоход и половодье на Вятке.

                                В этом году как никогда задержалсь зима в наших краях  И только с 20 апреля начались кое где подвижки льда
                                .. Снега в лесу и на полях еще много так что на лыжах идти до берега сподручнее.

                                IMG_20180417_172540



                                Read more...Collapse )”ОтгадкаCollapse )
                                Tags:

                                пропаганда с постукраины.

                                https://bohemicus.livejournal.com/126133.html?thread=32806069#t32806069
                                  Просто какая то тенденция наметилась - сначала этот преподаватель Юрченко, некоторое время спустя угасающая звезда журналистики Доренко https://aktteva.ru/blog/43356727839/Dorenko-Nazyivayet-sebya-i-svoe-pokolenie-pokoleniem-ubiyts., теперь ув. автор (подозреваю что и он с украинскими корнями)) начинают с разной степенью хамства и обоснованности критиковать это наше поколение, пытаясь настроить подрастающее поколение против нас.
                                Чем это можно объяснить? Элементарно Ватсон. Если в позднем Сов.Союзе вся пропаганда находилась во власти выходцев с украины И соответственно огромная доля власти принадлежала им же , этим выходцам.. То в последнее время эта власть утекает от них как песок сквозь пальцы - они не нужны России. Они не нужный и вредный балласт, как та же украина и прочие одичавшие и обнищавшие окрестности, опираясь на которые эти выходцы кое-как держались на плаву в России.
                                  Наше поколение , при всех его недостатках , взяв власть, играет все таки за Россию .. и именно этим оно и ненавистно выходцам. И именно поэтому они пытаются возглавить конфликт поколений и руками сыновей уничтожить только-только еле окрепшую независимость русских от окрестных выходцев, в основном с Украины. Вряд ли у них это получится - русская молодежь отнюдь не дураки и наверняка разберутся в чем их выгода
                                https://bohemicus.livejournal.com/126133.html?thread=32806069#t32806069